У врага Пересвета почти три века не было имени. Его, по всей видимости, придумал киевский монах около 1680 года ради восточного колорита и звучности.
Спросите любого, с кем сошёлся инок Пересвет на Куликовом поле. Ответ будет один: с Челубеем. Это имя в школьных хрестоматиях, на репродукциях, в речи. А между тем оно моложе самой битвы почти на три века. В 1380 году никакого Челубея не было — ни на поле, ни в первых рассказах о нём.Перед нами не ошибка памяти, а история о том, как миф достраивает себя деталями. Враг Пересвета — удобный случай проследить это по текстам: у безымянной фигуры одно за другим появлялись имена, и каждое выдаёт страхи и литературную моду своего времени.Поединка могло и не бытьНачнём с неудобного факта. В древнейшем памятнике Куликовского цикла поединка нет вовсе. «Задонщина», созданная на рубеже XIV–XV веков, показывает Пересвета живым воином в гуще общей сечи, а не дуэлянтом, павшим до начала битвы.Сцена единоборства появляется только в «Сказании о Мамаевом побоище». По распространённой датировке это повесть рубежа XV–XVI веков, хотя вопрос спорный: часть исследователей допускает более раннее ядро текста. Так или иначе, между битвой и развёрнутым рассказом о поединке лежит больше столетия. За такой срок память скорее сочиняет деталь, чем сохраняет её.И сцена выстроена по узнаваемой матрице. Исполин-чужак с длинным копьём выходит перед строем и вызывает на бой; ему отвечает не самый сильный, а самый праведный; силач гибнет, и его падение предрешает исход. Это каркас истории Давида и Голиафа, перенесённый на русскую почву. Древнерусский книжник мыслил Писанием. Поединок перед битвой был для него проповедью, а не репортажем: побеждают не мускулы, а правда. Инок без доспеха, поражающий великана, прочитывался средневековым человеком мгновенно.Сперва у врага появилась эта роль — обречённого Голиафа. Имя пришло потом. И раз роль была литературной, заполнить её можно было чем угодно подходящим.Четыре стадии, четыре врага«Сказание» дошло до нас более чем в четырёхстах списках, и противник Пересвета менял имя от редакции к редакции. Если выложить эти имена по порядку, видно, чего боялась и чем восхищалась каждая эпоха.Сначала имени нет вовсе — это первая из четырёх ступеней, безымянная. В древнейших списках основной редакции он просто «печенег от полку татарского», «богатырь из орды», «злой татарин». Слово «печенег» к XV веку давно стало книжным архаизмом: так обозначали любого степного кочевника. Враг здесь не личность, а функция: воплощённая чужесть, угроза из степи.Потом появляется Таврул. Это имя стоит разглядеть поближе: оно показывает кухню древнерусского автора.Книжники, по-видимому, не выдумали Таврула, а позаимствовали. Имя того же звучания встречается ещё в Ипатьевской летописи под 1240 годом, при штурме Киева войсками Батыя. Связь, правда, остаётся гипотезой: прямых указаний, что поединщика назвали именно в честь того Таврула, у нас нет. Но логика напрашивается: автор, искавший грозное имя для ордынца, скорее всего, открыл известный ему старый текст и взял оттуда готовое имя врага из прошлого нашествия.Память о Батыевом разорении как будто одолжила новому сюжету готовое грозное имя. Реальный Таврул XIII века и поединщик XIV века не имеют между собой ничего общего, кроме того, что оба должны были пугать.Следом приходит Темир-мурза. «Темир» по-тюркски «железо», «мурза» — титул знати; вместе выходит «железный князь». Имя закрепляется в так называемой Киприановской, или Синодальной, редакции «Сказания» XVI–XVII веков.Его происхождение прозрачно не меньше, чем у Таврула. На рубеже XIV–XV веков Русь и сопредельные земли потряс новый завоеватель — Тамерлан, Тимур. Безымянному ордынцу дали имя, звеневшее военной мощью эпохи. Таврул тянул за собой память о Батые, Темир-мурза — о Тамерлане.И только в самом конце этого ряда появляется Челубей. В рукописях XV–XVI веков его нет. Он приходит из печатной книги, не из летописи, не из устного предания. И вот это уже другая история.Машина по имени «Синопсис»Книга эта — «Киевский синопсис», первый масштабный печатный труд по русской истории. Его составителем считается архимандрит Киево-Печерской лавры Иннокентий Гизель, по одной из версий — при участии келаря Пантелеймона Кохановского. Первое издание вышло в типографии лавры в 1674 году.Чтобы понять силу этой книги, представьте ситуацию. До «Синопсиса» связного, доступного, печатного рассказа о русском прошлом попросту не было, только разрозненные летописи в монастырских хранилищах, недоступные обычному читателю. «Синопсис» впервые сшил эти разрозненные сведения в единое повествование и пустил в тираж. Он не описывал историю, а собирал её, решая, какие сюжеты войдут в общую память, а какие останутся на полях. До «Синопсиса» рассказ о Куликовской битве жил лишь в немногих рукописях: именно печать сделала его частью общей, национальной памяти.И книга стала бестселлером без конкурентов. За полтора века она выдержала около двадцати пяти переизданий, последние синодальные тиражи выходили вплоть до 1861 года. Формально учебником её не утверждали, но из-за отсутствия альтернатив по ней учились в семинариях, школах и дома государственные деятели и вплоть до историков XVIII века, в том числе сам Ломоносов, опиравшийся на «Синопсис» в работе над русской историей. Что попадало на страницы книги, то и становилось официальной версией прошлого для нескольких поколений.Имя Челубей попадает туда не сразу — и это видно по самим изданиям. В первых двух, 1674 и 1678 годов, соперник Пересвета ещё безымянен. Челубей появляется лишь в третьем издании, около 1680 года. Именно это сравнение изданий и есть ключевая улика: до третьего тиража имени нет, после — есть. Составитель, судя по всему, вставил его, чтобы усилить восточный колорит и придать сцене звучности. (см.: Пештич С. Л. «Синопсис» как исторический источник // Труды Отдела древнерусской литературы. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1959. Т. XV. С. 284–298.)Дальше сработал тираж. Благодаря огромным тиражам «Синопсиса» имя ушло в народ и постепенно вытеснило Таврула и Темир-мурзу даже из поздних списков самого «Сказания». Печатный станок оказался сильнее рукописной традиции: одно тиражное издание против двух веков монастырских переписчиков, и переписчики проиграли.Имя из чужого века и чужих краёвСамое любопытное: имя, которым наградили ордынца 1380 года, к Золотой Орде, по всей видимости, отношения не имеет.Наиболее распространённая реконструкция выводит его из тюркского «челеби» (çelebi), «благородный, образованный, господин», в соединении с титулом «бей». Буквально это «благородный князь» или «учёный господин». Есть и другие версии (например, что это просто тюркское прозвище, а не титул), так что разбирать имя стоит без лишней уверенности. Но если верна основная версия, картина получается красноречивая.Титул «челеби» развился и закрепился в Османской империи, в Анатолии, в XIV–XV веках. В Золотой Орде с её кыпчакско-монгольским языковым пластом такого имени в XIV веке не зафиксировано. То есть имя выглядит анахронизмом — и по времени, и по географии.Есть и смысловая нестыковка. «Челеби» в османской традиции — это образованный принц, поэт, учёный; так именовали сыновей султана Баязида I, Мусу и Мехмеда Челеби. Утончённому книжному титулу странно оказаться на острие копья, в роли тяжеловооружённого богатыря-поединщика.Откуда же киевский монах взял это слово? Скорее всего, из своей современности. Конец XVII века — время Чигиринских походов и войн с Турцией; имена вроде Челеби-бея, Ислам-Челеби, Челеби-мурзы постоянно мелькали в посольских книгах по русско-крымским и русско-турецким делам. Носители таких имён существовали, но все они жили позже Куликова поля и принадлежали к Османской империи и Крымскому ханству, а не к Орде Мамая. Логика та же, что у Таврула и Темир-мурзы: враг получает имя из века своего автора. Только на этот раз имя зафиксировал печатный станок — и потому оно осталось навсегда.Честно говоря, мотивы книжника здесь приходится отчасти домысливать: записок он не оставил, и почему выбрал именно «Челубея», мы реконструируем по косвенным признакам. Но косвенные признаки сходятся слишком уж дружно.Как имя дошло до насИз «Синопсиса» Челубей расходился всё шире. Сначала — лубок: большими тиражами печатались народные картинки с подписями вроде «зловещий печенег Челубей», и этот образ стал готовым воплощением врага в крестьянской избе. Затем — школа: авторы учебников XIX века, Кайданов и Иловайский, опирались на устоявшуюся синопсическую традицию, и поединок вошёл во все хрестоматии как символ жертвенного подвига.Точку поставил XX век. Картина Михаила Авилова «Поединок Пересвета с Челубеем» 1943 года, разошедшаяся по советским учебникам, окончательно закрепила и сцену, и имя. Но это уже отдельная история о том, как живопись подменяет документ. К ней мы вернёмся в следующем выпуске.Зачем мифу имяЧто же сошлось на Куликовом поле? Возможно, реальный поединок, чьё имя стёрлось. Возможно, литературный приём, выросший из истории о Голиафе. Но точно не Челубей: этого имени не было ни в 1380 году, ни в первых рассказах о битве.Печенег, Таврул, Темир-мурза, Челубей — за каждым именем стоят чужие страхи и мода своего века: безликая чужесть степи, память о Батые, тень Тамерлана, отзвук турецких войн. Мифу не нужен был конкретный человек, ему нужно было имя. И Челубею просто повезло родиться в эпоху печатного станка: поэтому из всех имён врага именно он осел в школьных учебниках и на стене с репродукцией Авилова.