Это картина «Наполеон и его штаб» (фр. Napoléon et son état-major), написанная художником Жаном-Луи-Эрнестом Месонье в 1868 годуПерелом наполеоновской эпохи родился не в строю и не в оружейной мастерской. Он случился в самом замысле войны: цель сместилась с провинции на армию противника.
Полководец XVIII века, открывая кампанию, искал на карте крепость. Наполеон искал армию противника. В этой перемене взгляда больше содержания, чем в любой отдельной тактической находке эпохи. Русский военный теоретик Александр Свечин, чья «Стратегия» вышла в 1920-е годы, столетие спустя сформулирует, что Наполеон порвал со стратегией измора, войной на истощение, которая избегает решающего боя. Формула точна, и суть её – в смене цели, а не приёма: менялось не то, как воюют, а то, ради чего дают сражение. Прежде война велась за пространство и медленно перетекала от одной осаждённой стены к другой. Теперь она искала противника, чтобы его уничтожить.Три линии сходятсяБонапарт не вышел на пустое поле. К началу его кампаний в европейском военном деле сошлись три линии развития, тянувшиеся десятилетиями, и каждую протянул не он.Первой стала массовая армия. Французская революция вывела на поле боя не профессионалов династического государства, а граждан, призванных по levée en masse, всеобщему набору нации с оружием в руках. Массовая армия означала не только рост численности. Менялась мотивация: солдат шёл сражаться за Отечество, а не за государя, и государство впервые могло опереться на людской и материальный потенциал всего народа. Прусский генерал Герхард Шарнхорст, мозг военных реформ, последовавших за разгромом 1806 года, свяжет с этим саму возможность победы: она достижима лишь там, где научились использовать все ресурсы нации.Вторая линия – разрушение сословных перегородок. Офицерский корпус революционной Франции набирался по способности командовать. Происхождение перестало что-либо значить: люди скромного рождения выдвигались быстро, и сам Бонапарт оказался едва ли не самым ярким тому примером. Армия получила командиров, отобранных за умение мыслить и действовать.Третьей линией шла военная мысль. Ещё до революции теоретики корили кабинетную войну за осторожность и приверженность кордонной стратегии, когда войска растягивались вдоль границы и вели борьбу на истощение, охотясь за крепостями вместо полевой армии противника. Граф Жак-Антуан-Ипполит де Гибер, французский военный писатель, чьи трактаты читала вся образованная Европа, настаивал на мобильной войне, на колоннах и лёгкой пехоте, на дивизионной организации, дающей соединениям самостоятельность. К этому добавился технический сдвиг: артиллерия становилась легче и подвижнее, калибры стандартизировались, появлялась конная артиллерия, способная сопровождать наступление. Орудие переставало быть принадлежностью обороны и осады.Наполеон застал все три линии уже протянутыми. Его заслуга – в соединении: он связал массовую армию, подвижную доктрину и мобильную артиллерию в единый замысел. Свечин формулировал это так: революция дала Бонапарту колоссальные моральные и материальные силы, а он нашёл им наилучшее по тем временам применение.Новая цельГлавная перемена касалась цели. Для многих полководцев предыдущего столетия кампания завершалась взятием крепостей, выгодными позициями, приобретением областей. Сражение оставалось одним из инструментов, и его по возможности избегали: слишком велик риск, слишком неопределённа цена. Наполеон поставил задачу иначе: разгромить вооружённые силы противника и через это сломить его политическую волю.По сути это был переход от ограниченных целей к решительным: не захват провинций, а полная капитуляция. Немецкий историк Ганс Дельбрюк позже разведёт две стратегии по разным полюсам: стратегию измора, изматывающую противника манёвром и угрозой, и стратегию сокрушения, ищущую развязки в сражении. Свечин во многом наследовал этой дихотомии, и Наполеон в ней – образцовый сокрушитель. И вот неожиданное следствие: переход к сокрушению не усложнил стратегию, а упростил её. Стратегия XVIII века с её кордонами, демонстрациями и манёврами вокруг крепостей была искусством сложных комбинаций. Сведение задачи к одной доминанте (разгрому главной армии) внесло в стратегию обманчивую простоту. Марши, перегруппировки, ложные движения теперь подчинялись подготовке генерального сражения, а после победы следовало столь же последовательное преследование, доводившее успех до политического результата.На картине Франсуа Жерара изображена Битва при Аустерлице (1805 г.), также известная как «битва трёх императоров»Кампании 1805 и 1806 годов показали этот механизм в чистом виде. Война против Австрии была решена под Аустерлицем, где Наполеон в один день разгромил соединённые армии российского и австрийского императоров; война против Пруссии – под Йеной, после которой прусское государство рухнуло за считанные недели. В обоих случаях за сражением шло стремительное преследование, обращавшее военный успех в капитуляцию. Сражение перестало быть эпизодом и стало осью, вокруг которой собиралась вся кампания.Простота эта, впрочем, имела предел. В Испании, где не было ни единой армии, ни единой столицы, разгром которых решал бы дело, метод буксовал: партизанская война растягивалась на годы и пожирала силы без генерального сражения. А поход 1812 года обернулся катастрофой именно там, где Наполеон искал решительной развязки: противник уклонялся от неё, отступая в глубину, и сокрушать оказалось нечего. Модель работала против собранной армии с уязвимой столицей за спиной. Там, где такой цели не находилось, она давала сбой.Геометрия превосходстваДопустим, цель ясна – найти и разбить армию противника. Но как одолеть его, если сил меньше? Наполеон сделал ставку на то, что позже назвали центральным положением и внутренними линиями.Суть проста. Армия занимает позицию между разделёнными силами противника и бьёт их поочерёдно, перебрасывая войска по кратчайшим путям. Пока противник движется по внешнему контуру, огибая центральную группировку, она перемещается внутри, по хорде. Линии связи и маршевые пути выходят короче, и это даёт превосходство на каждом отдельном направлении даже при меньшей общей численности.Наглядную модель этого расчёта приводит в популярной статье литератор Евгений Агафонов; впрочем, тот же расчёт по плечу и школьному задачнику, без всяких громких имён. Представим армию в девяносто тысяч человек, занявшую центральное положение, и две армии противника по восемьдесят тысяч каждая, разведённые в стороны. В сумме противник вдвое сильнее. Но если он не успевает соединиться, центральная армия обрушивается сначала на одну группировку, затем на другую, и в каждой отдельной схватке её девяносто тысяч перевешивают восемьдесят. Слабейший в сумме оказывается сильнее там, где сходятся войска. Это не строгая теорема, а удобный образ, но смысл он передаёт точно: победа достаётся тому, кто навязывает противнику бой по частям.Отсюда и принцип, ставший подписью наполеоновской войны: порознь идти, вместе сражаться. Корпуса маршируют по разным дорогам, сохраняя свободу манёвра и облегчая снабжение, но сходятся в одну массу к моменту удара.Инструмент в деле: 1796 и 1814Принцип хорош тем, что работает в обе стороны – и в наступлении, и в обороне. Две кампании, разделённые восемнадцатью годами, читаются как зеркальные отражения одной идеи.Это картина «Полковник Рампон защищает редут Монте-Легино» (фр. Le chef de brigade Rampon défend la redoute de Monte-Legino), написанная художником Рене Теодором Бертоном. На полотне изображен эпизод Сражения у Монтенотте, которое произошло 12 апреля 1796 годаВ 1796 году в Италии молодой Бонапарт оказался между разобщёнными австрийскими и пьемонтскими силами и повёл дело так, чтобы разбить их порознь, прежде чем они сомкнутся. Здесь центральное положение работало на наступающего: клин между двумя армиями, удар по очереди, никакого ожидания, пока противник соберётся.В 1814 году во Франции та же геометрия выручала обороняющегося. Соотношение сил было против Наполеона, союзные армии наступали с разных направлений, но он маневрировал между ними, нанося серию частных поражений и не позволяя обрушить на себя совокупную массу. Свечин замечал: даже при общем численном превосходстве противника Наполеон стремился разбить его по частям, умело используя подвижность своих войск. На вид это противоположности: молодой генерал рвётся вперёд, постаревший император огрызается из обороны. Приём, однако, один.Чем держится системаОставалось ещё одно, и без него всё перечисленное теряло смысл, – инициатива. Центральное положение даёт преимущество лишь тому, кто диктует темп. Наполеон навязывал противнику свои направления и свои сроки, не оставляя времени собрать силы и выработать собственный замысел. Быстрота маршей, разведка, скрытность, внезапный манёвр заставляли противника отвечать на ходы вместо того, чтобы делать свои.Всё это держится одно на другом. Цель – найти и уничтожить армию. Инструмент под неё – центральное положение и внутренние линии. И ничего из этого не работает без инициативы, без права задавать темп. Карл фон Клаузевиц, прошедший наполеоновские войны и осмыслявший их до конца жизни, назовёт уязвимое ядро вражеской мощи центром тяжести, и для Наполеона таким центром почти всегда была полевая армия противника. Прежний полководец, взяв крепость, считал, что дело сделано, и уводил войска на зимние квартиры. У Наполеона взятая стена не значила почти ничего: он по-прежнему высматривал на карте армию, потому что уничтожить собирался её.