Картина изображает одно из самых кровопролитных сражений Семилетней войны, произошедшее 25 августа 1758 года между русскими войсками и прусской армиейПрусский солдат эпохи Фридриха II мог дать за минуту три, а то и четыре залпа — не потому, что был храбрее или сообразительнее других, а потому, что его муштровали годами, доводя заряжание мушкета до бессознательного автоматизма. Французский рекрут 1793 года такой скорости стрельбы дать не мог. С этого разрыва и начинается история, в которой плотная линия уступает место колонне. Перемену часто объясняют тем, что линейная тактика устарела. Это объяснение мимо цели. Сменился сам человек в строю, а тактика лишь шла за ним следом.
Линия как инженерный расчётВ XVIII веке пехота выстраивалась в почти непрерывную линию глубиной в две-три шеренги, растягиваясь по фронту на сотни метров. Этот строй ассоциируется прежде всего с прусской армией Фридриха II, и за его кажущейся негибкостью стоял точный расчёт под свойства оружия. Гладкоствольный кремнёвый мушкет бил недалеко и неточно. Полагаться на меткость отдельного стрелка было бессмысленно. Эффект давала плотность: чем больше стволов одновременно разряжалось по одному участку фронта, тем выше была вероятность нанести противнику ощутимый урон.Линия отвечала этой задаче лучше любого другого построения. Каждый солдат переднего ряда вёл огонь; в трёхрядном строю теоретически стрелял и третий ряд, слегка смещаясь или приподнимаясь. На практике это удавалось далеко не всегда, и разрыв между тем, что предписывал устав, и тем, что получалось в реальном бою, был очевиден. У линии были и другие достоинства. Широкий фронт затруднял охват флангов, а тонкую линию артиллерийское ядро прошивало насквозь с куда меньшим уроном, чем плотную глубокую колонну, где оно выкашивало целый ряд людей в глубину. Так что косность тут ни при чём: линейный строй просто следовал из физики мушкета.«Прусская лейб-гвардия в битве при Колине» (нем. Das preußische 1. Bataillon Leibgarde in der Schlacht bei Kolin), написанная Рихардом Кнётелем до 1914 годаЦена линии — человекЗа огневую мощь приходилось платить, и платили самым дорогим — выучкой. Линия была чувствительна к неровностям местности: овраг, изгородь, перелесок рвали её геометрию. Она требовала множества хорошо натренированных унтер-офицеров и офицеров, способных удержать строй под огнём, а также длительной подготовки рядового состава. Всё это было по силам сравнительно небольшим, но очень дисциплинированным профессиональным армиям. Другой армии XVIII век, по сути, и не знал.Манёвр в таком строю давался тяжело. Повороты, перестроения, переход в колонну и обратно требовали отработанных команд и синхронности; движение по пересечённой местности грозило разрывом фронта. Добавьте к этому связь, преимущественно визуальную и через посыльных, и станет понятна природа тогдашнего консерватизма. Командир, который не мог быстро и надёжно передать приказ, предпочитал простую проверенную схему рискованной новизне. Тактика выбирала надёжное, а не смелое, потому что иначе теряла управление.Революция меняет материалФранцузская революция сломала эту систему изнутри, причём сломала не теорией, а простой арифметикой призыва: солдат стало слишком много, и слишком наспех набранных. На смену небольшим профессиональным армиям пришли массовые войска, поднятые всеобщей воинской повинностью. Уже в начале 1790-х Франция развёртывала десятки и сотни тысяч человек, многие из которых имели минимум подготовки. Хуже того, не хватало и опытных младших командиров: офицеров производили из выслужившихся солдат и вчерашних волонтёров за месяцы, тогда как прежде на это уходили годы. Учить рекрута тонкостям линейного строя было попросту некому и некогда. Линия Фридриха во всей её формальной строгости стала для такой армии практически невыполнимой.Здесь на сцену и выходит колонна. Она была давно известна как походное и маневренное построение, но теперь обрела новое значение. В колонне рекруту было куда легче сохранить строй на марше и на неровной местности: там, где линия рвалась, колонна шла. Командир мог быстрее повернуть, сузить или расширить фронт, провести подразделение через дефиле — узкий проход между препятствиями. Тактическую неуклюжесть отдельного солдата революционная армия компенсировала подвижностью: разреженный боевой порядок, лёгкая пехота, стрелки в рассыпном строю. К этому добавился переход от единой линии армии к системе дивизий, а позднее корпусов, действующих на широком фронте. Наполеон, наследуя революционным генералам, довёл до совершенства процесс, который к тому времени шёл уже лет десять.Французское каре отбивает атаку австрийских кирасировИдея до автора: ГиберТем удивительнее, что теоретический инструмент для этого перелома был готов ещё до революции и задолго до Наполеона. Спор о достоинствах колонн и линий европейская военная мысль вела давно. Узкая глубокая колонна удобнее для манёвра и штыкового удара, особенно на пересечённой местности, но проигрывает линии в огне, ибо стрелять по фронту может лишь её голова. Линия даёт максимум огня, но уязвима для кавалерии на флангах. Этот спор и систематизировал Жак-Антуан-Ипполит де Гибер в труде Essai général de tactique.Гибер принадлежал к поколению «философов-офицеров» Просвещения и осмыслял опыт Семилетней войны (1756–1763), где прусская дисциплина показала себя в полную силу. Он признавал достоинства этой дисциплины, но указывал на главный порок жёсткой линии — неспособность быстро приспосабливаться к обстановке. Растянутая на сотни метров, она плохо реагировала на угрозу с фланга, с трудом проходила неровную местность и почти не позволяла сосредоточить силы на узком участке без рискованных перестроений. Будущее, считал Гибер, за манёвром и концентрацией, а не за механическим выравниванием фронта.Колонну он понимал не как «стену штыков», а как средство сближения, готовое в любой момент развернуться в линию. Огонь оставался для него важнейшим фактором боя, и линию как носителя огня он сохранял; колонна же служила инструментом быстрого изменения боевого порядка. Из этого выросла его самая оригинальная идея — смешанный порядок, ordre mixte, в котором часть батальонов стоит в линии, образуя огневой экран и фиксируя противника, а другие остаются в колоннах с интервалами, в резерве для решающего удара, готовом заполнить промежутки, прикрыть фланг или усилить натиск.Особое место в этих рассуждениях заняла «колонна атаки» — батальонная колонна, чья внутренняя структура специально приспособлена к быстрому развёртыванию. Французов привлекала такая её организация, при которой подразделение можно было развернуть в линию на оба фланга, а при угрозе кавалерии стремительно составить каре, замкнутый четырёхугольник, ощетинившийся штыками во все стороны. Колонна мыслилась как складная форма, готовая по первой команде превратиться в линию или в такое каре, а вовсе не как безликий плотный куб солдат.К концу 1780-х французская военная мысль располагала почти всем необходимым. Был и инструмент, гибкая колонна, способная развернуться по команде, и готовая схема смешанного порядка. Не было только массовой армии — той самой, для которой эти наработки, задуманные совсем под другие условия, неожиданно оказались идеальным решением. Не было и полководца, который соединил бы готовую теорию с этой новой армией. Им станет Наполеон. А спор о «колонне против линии», который британская историография позже, вслед за Чарльзом Оманом, превратит в красивую и обманчивую формулу, на деле был куда сложнее. Но это уже сюжет следующей статьи.